Путеводитель Форум Блог Новости   Реклaма

Россия и экс-СССР › Скончался Олег Янковский — главный «волшебник» советского кино

Luna ж
Карма 1881
Ответить
20.05.2009
Скончался актер Олег Янковский, известный миллионам советских и российских зрителей по десяткам любимых фильмов. Ведущему актеру московского театра Ленком было 65 лет.

«Олег Янковский скончался сегодня утром в больнице после тяжелой болезни», — сказала РИА Новости завлит Ленкома Юлия Косырева.

По данным СМИ, у Янковского было онкологическое заболевание.

Волшебник из «Обыкновенного чуда», дракон из «Убить дракона», барон Мюнхгаузен, царь, террорист — далеко не полный перечень сыгранных им ролей.

Янковский снялся в более чем 70 картинах. Он — один из самых титулованных российских артистов, его работы отмечены множеством наград и премий, с его известностью «в народе» мало кто может посоперничать.

Аристократ советского кино

Янковский в этом году праздновал юбилей — 23 февраля ему исполнилось 65 лет, 40 из которых он отдал театру и кино.

В Москву Янковский приехал из Саратова — самого театрального российского города, давшего немало замечательных артистов стране. В Саратовском драматическом театре, где он служил, в числе работ артиста была одна из самых сложнейших в русском классическом репертуаре роль князя Мышкина в спектакле «Идиот» по роману Достоевского.

Сам Олег Иванович не княжеского рода, но дворянского происхождения. Он сын белого офицера, штабс-капитана лейб-гвардии Семеновского полка Ивана Павловича Янковского.

«Я бы назвал Янковского самым органичным аристократом советского и российского кино», — говорил в интервью РИА Новости известный кинорежиссер Роман Балаян, у которого Янковский снялся в шести фильмах, в том числе и такой культовой картине, как «Полеты во сне и наяву».

«Харизма Янковского, масштаб его личности и таланта таковы, что присутствие его в кадре несет гораздо больше, чем сама роль. В его молчании, а способностью держать паузу владеют редкие актеры, всегда есть тайна — недосказанность, многозначность, аристократизм и глубина», — считает Балаян.

Он рассказывал, что работал с актером «всегда в полной гармонии, в атмосфере радостного сотворчества» и навсегда остался с ним в дружеских отношениях.

Первые же роли Янковского в кино — в фильме «Служили два товарища» и сериале «Щит и меч» — принесли артисту огромный успех и всенародную славу. Актер работал с такими крупнейшими режиссерами, как Андрей Тарковский , Михаил Швейцер, Татьяна Лиознова, Карен Шахназаров, Валерий Тодоровский , Марк Захаров.

С Захаровым — художественным руководителем и главным режиссером театра Ленком — он создал десятки замечательных работ в театре и на телевидении. Это «Обыкновенное чудо», «Барон Мюнхгаузен», «Убить дракона», «Оптимистическая трагедия», «Чайка», «Все оплачено», «Шут Балакирев», «Женитьба».

Еще одна утрата

Ленком и в прошлом году понес тяжелейшую утрату. В январе 2008 года от рака легких скончался Александр Абдулов , игравший вместе с Янковским во многих фильмах и спектаклях.

Янковский и Абдулов были одними из ярчайших звезд советского и российского кино.

В Ленкоме Янковский служил с 1975 года. В спектакле «Женитьба» — последней по времени работе Янковского — его партнерами были все ведущие артисты театра и, конечно же, главная звезда — Инна Чурикова.

«Олег — потрясающий партнер, с которым можно порой взлететь. Он дает тебе такую возможность ощутить эти мгновенья счастья на сцене. Олег — единственный и неповторимый. Он истинный актер и уникальный человек», — говорила РИА Новости Чурикова о работе с Янковским накануне юбилея артиста.

Янковский «воспринимает жизнь с благодарностью, ему не свойственна агрессия или какая-то ненависть, он необычно мужественен, любит талантливых, красивых людей», рассказывала Чурикова.

Замечательные партнеры, крупные режиссеры, разноплановые роли в произведениях классиков и современном материале. Кажется, все, о чем может мечтать артист, было в судьбе народного артиста СССР Янковского. Это почетное звание он получил за неделю до того, как перестал существовать Советский Союз, и стал последним обладателем этого высшего актерского советского титула.

Последнюю награду Янковский получил в марте этого года. Президент России наградил его орденом «За заслуги перед Отечеством» второй степени.

Но своей самой большой удачей в жизни и самым большим богатством Янковский считал свою семью — супругу Людмилу Зорину, сына Филиппа и его жену Оксану, и двух внуков — Ваню и Лизоньку.

http://news.mail.ru
Карма 1233
Ответить
22.05.2009
http://e-grishkovets.livejournal.com/72530.html

Здравствуйте!

Диктую по телефону из города Магнитогорска. Вчера приехал сюда из Уфы. Сыграю сегодня спектакль и отправлюсь завтра в Челябинск. Последние два дня живу с сильным ощущением большой утраты. Узнал позавчера о смерти Олега Ивановича Янковского. Не очень знал с каким настроением и с какой краской играть вечером спектакль. К тому же я знал, что не так давно Олег Иванович был на той самой сцене Уфимского Драматического Театра... И я не удержался, сказал перед спектаклем о той беде, которая буквально накрыла русский театр и русский кинематограф. Зрители долго апплодировали. Как вы понимаете, апплодировали не мне.

Мне посчастливилось быть знакомым с Олегом Ивановичем. Четыре года назад мы познакомились, у меня было к нему предложение... В итоге ничего не вышло, но около трёх месяцев мы довольно много общались. Не буду говорить о нём как о человеке, потому что у меня нет никаких прав и оснований этого делать. Мы не были ни приятелями, ни друзьями. У нас был только небольшой эпизод общения... и симпатия, надеюсь, взаимная. Могу сказать, что он не очень был похож на своих персонажей... но это всё не важно. Про него как про человека я сообщить ничего не могу. Я испытываю сильнейшее горе из-за того, что не стало великого русского артиста.

Когда уходит из жизни пожилая, в прошлом великая балерина, или некогда великий оперный певец, или отошедший от дел писатель, или ушедший на покой и переехавший куда-нибудь далеко режиссёр... или тихо, скромно, умирает забытая публикой пожилая певица...Это всегда беда и горе, но это беда и горе скорее для тех, кто знал этих людей раньше, для близких, для друзей, детей. Это скорее некая семейная трагедия. Смерть Олега Ивановича Янковского совершенно другого уровня событие. Это беда совершенно национального уровня.

Я не знаю и не помню такого актёра, который бы прожил в российском кинематографе именно такую жизнь. Феномен Янковского в том, что он безупречно прожил в кино все свои возрасты. Вспомните, он проявился совсем юным и сразу появился не эпизодическим артистом, а сразу актёром крупной роли. Мы знаем много примеров того как появившись юным на экране актёр не переживал перехода в другой возраст. То есть публика полюбила его молодым и другим увидеть не захотела. Янковский блестяще справился с возрастом тридцатилетнего, потом сорокалетнего героя. Когда у него возникали паузы мы с волнением ждали каким же он будет в новом своём этапе в жизни. И он всегда был безупречен. Участие Янковского в фильме всегда вызывало как минимум доверие этому фильму, потому что он в плохом и бессмысленном не участвовал. И даже туда, где смысла было не очень много, он привносил дополнительные смыслы.

Лично я очень боялся того как Янковский войдёт в зрелый возраст. Потому что в наш новый кинематограф мэтры вошли с трудом, а то и не смогли войти вовсе. И вот Янковского я вижу в фильме «Любовник». Вижу и с восторгом понимаю, что он опять на такой высоте и он опять такой новый, каким прежним мы его не видели. То есть он вошёл в своё шестидесятилетие в прекрасной и кристальной форме... и вот его не стало. Я знал о том, что он давно болеет. И болеет даже не тяжело, а безнадёжно.Но его всё равно не стало вдруг. И то горе, которое я переживаю последние два дня, это исключительно зрительское горе. Это горе отттого, что мы не увидим на экране и в театре Янковского семидесятилетним, семидесятипятилетним и далее. Мы не узнаем как он мог бы сыграть героев в тех возрастах. Мы этого не увидим. Этих ролей не случится. И стало быть этого не будет. А так как он мог бы это сделать не сделает никто. Потому что таких актёров, с такой интонацией, с таким звучанием и с таким знаком нет и не будет...

Впервые я увидел Янковского в фильме «Служили два товарища». Мне было немного лет, я смотрел этот фильм и почему-то заранее принимал, что убьют именно героя Янковского, то есть такого молодого трогательного и романтического бойца Некрасова. Я понимал, что убьют именно его, потому что он был слишком хорош и именно он напевал всё время «вот пуля пролетела и ага...» И вот сейчас есть ощущение, что именно пуля пролетела и погиб любимый герой. Только сейчас со всем ужасом ясно, что заканчивается не фильм, а оборвалась великая роль. Оборвалась трагически и в то же время величественно...

Мы апплодируем стоя!

Ваш Гришковец.
Карма 1233
Ответить
31.05.2009
Интервью с Балаяном

Эта беседа состоялась незадолго до того, как из Москвы пришла печальная весть о смерти Олега Янковского. Мне показалось уместным подать разговор с Романом Гургеновичем без изменений: великие актеры живут и в своих ролях, и в воспоминаниях современников, а Роману Гургеновичу, как, быть может, никому иному из постсоветских режиссеров был близок талант Янковского.

- Роман Гургенович, может быть, запоздало – позвольте поздравить вас с «Никой» за ваш последний фильм. Такая оценка важна для вас?

- Я не в том возрасте... Если б это дали Канны или Венеция – не принижая, конечно, значимости «Ники»... Но шум вокруг получения этого приза меня несколько удивляет.

- Как же вы относитесь к наградам?

- Абсолютно равнодушно. Правда, меня как-то спросили – а если б они были денежные?

- Да, и что тогда?

- Ну, зависит от суммы... Нет, если серьезно, то абсолютно равнодушно. В Украине я все наши традиционные звания имею, награды какие-то тоже есть, но это происходило вне моих стараний. Кстати, когда меня первый раз представили – позвонили и сказали, что мне дали заслуженного деятеля искусств, то сразу пришла мысль: «вот черт, все испортили! Так бы хоть спрашивали – Балаян, а ты заслуженный? А я бы отвечал – да вы что?! А так все знают...» Сейчас – тем более. Я человек, в общем, обеспеченный, мне все равно. Отказываться неприлично, но и лозунги – мол, прекратите давать звания - выглядят тоже непристойно. Дают – бери, бьют – беги.

- Но о Каннах и Венеции вы все же вспомнили с теплотой.

- Поскольку я считаю, что это престижные фестивали. Я на многих из них был в конкурсе. Когда-то кто-то меня разозлил, и я вспомнил, что кроме Киры Муратовой, я - второй украинский режиссер, чьи фильмы участвовали в основных конкурсах класса А. 1978 год, «Бирюк», в Западном Берлине, в 1986 «Храни меня, мой талисман» в Венеции, в 1989 в Сан-Себастьяне «Леди Макбет». Ничего не получил, ну и что? Единственные мои награды – участие в этих конкурсах.

- Что тоже немаловажно.

- А тем более тогда от всей большой страны выбирали одну картину. Это не хвастовство, просто один человек меня жутко достал, и я вспомнил об этом.

- Как вы считаете, все ли удалось вам сказать в «Райских птицах»?

— Каждый фильм, даже самый бездарный — это послание. Сказать-то я сказал, но здесь можно поставить вопрос иначе: доволен ли я художественно, сделал ли я все как хотел.

— И?

— В этом смысле, конечно, нет. Но, поскольку я свои фильмы сразу не пересматриваю, где-то через год-два, то мне трудно сказать. Есть люди, которым «Райские птицы» нравятся, и это удивляет, есть те, кому не нравятся — тоже удивляет. Но своего мнения еще нет.

— А когда у вас фильм вызывает ощущение завершенности?

— Это самый плохой момент, если он наступает. Но он приходит в монтажном периоде, когда ты исправляешь все, что недоделал. Скажем, в «Птицах» был хэппи-энд: герой видел мальчика, игравшегося с воздушным шаром, бабушка на него кричала, вдруг на мальчика едет машина, сейчас задавит, а мальчик взлетает в воздух на своем шарике перед самым бампером, и герой кричал в небо не от горя, а от радости, что вот, видите, там... Я в монтажном периоде смело выбросил это к едрене фене. Те, кто читали сценарий, сокрушаются — ай-ай-ай, было же чем дышать после фильма.

— Почему же так?

— Я считал, что такой сюжет о том времени должен закончиться жестко, без этих игр в хэппи-энды.

- Выходит, вы продолжаете работать над фильмом даже после его выхода на экран?

- Нет, как я могу?

- А внутренний диалог с самим собой все же продолжается?

- Доделать не в смысле монтажа, а в смысле съемок? В «Райских птицах» трудностей было две. Во-первых, я страшно страдал от жары. Я такого не помню. Физически это ужасно. Дышать было нечем. Второе – оказалось, что легче снимать 19 век, понятно, что в смету закладываешь переделать весь город или там замок построить, а тут биг-борды, машины и так далее – и поэтому камеру утыкали так: вот кусок стены, а вот хотя бы один человек идет. Я был лишен антуража, импровизации. Я считаю преступлением, что на первых этажах, и не только в Киеве, форма окон не повторяет те, что были тридцать-сорок лет назад. А что там стоит сделать типа форточки, пусть даже не открывающейся? Нас лишили истории, начиная с 1950-70-х годов, в которой ведь тоже можно было бы что-то снимать. Вот две вещи, которые меня доставали. Поскольку я никогда не считал кинорежиссуру своей музой, у меня нет этой болезни – «кино, кино» - я и свалил все на жару, на отсутствие антуража. Вот так.

— Выходит, монтаж настолько же важен, как и съемки?

— Это зависит от того, что ты снял. Скажем, был фильм «Бирюк», где только один яуф срезок был; яуф — это такая коробка, куда складываешь срезки. А в других фильмах очень много, а есть картины, где таких яуфов штук сто. В «Бирюке» я точно рассчитал, что я снимаю, сколько оно идет. И монтажные фрагменты просто цеплял друг к другу. А в основном... Монтаж — это умение абстрагироваться от того, что ты наделал. В съемках ты отделяешь себя от сценария, подходишь к нему абстрактно. Вне зависимости, хорош или плох сценарий, я всегда меняю его. А в монтаже отношусь к материалу как к чужому. Я не говорю о качестве фильма, а о профессии — да, я это умею.

— И как это у вас получается?

— Просто я очень ироничен относительно всего, что я снял. Учу монтажеров тому же. Скажем, в «Филере» герой Янковского в конце бросается под поезд, но в тумане, я это прямо не показываю — он говорит: «Прощайте» и так далее... Я специально пару напустил и говорю: «По-моему, не видно, не догадаются», а монтажер: «Нет, ну как не догадаются?» То есть читали сценарий, знали мой замысел... И выяснилось, что на просмотрах половина зрителей решила, что герой своих друзей предал, стал стукачом и поехал на море лечиться. Я помню, как режиссер Лана Гогоберидзе вышла после просмотра и накинулась на меня: «Рома, как ты мог так поступить?» Я удивляюсь: «Что?» — «Вот как это — он стал стукачом и поехал на море!..» Я отвечаю: «Ты с ума сошла? Он бросился под поезд!» — «Где?» И потом мне осталось только оператору, монтажерам сказать: «Ну, что я вам говорил?» То есть они не сумели абстрагироваться, а я пошел на поводу, хотя и догадывался, что может возникнуть такая ситуация. Вот это я называю абстрагированием, отношением как к чужому фильму. Ведь чужой фильм всегда хочется обсудить, порезать. Монтаж... А когда еще музыка и перезапись — там еще больше возникает замечательного, в лучших случаях, конечно. Это любимые периоды.

— А нелюбимые есть?

— И всегда были. Как — всегда... Любовь к съемочному периоду у меня закончилась как раз на фильме «Филер». Там были трудности с оператором. Замечательный оператор, но он меня почему-то боялся. Я там затеял длинные трансфокаторные наезды, отъезды, у него это срывалось, он психовал, а я специально заходил к нему вечером в шахматы играть — типа я не злюсь, а это, оказывается, его еще больше доводило. А до «Филера», когда снимал «Храни меня, мой талисман», «Полеты во сне и наяву», «Поцелуй», «Бирюк», — я не работал, я игрался, и все это помнят. Если снять хронику того, что я делаю на площадке, получится, что я бегаю, прыгаю, хихикаю, свищу, пою, а на самом деле якобы работаю. Но вот это и закончилось с «Талисманом» в 1986-м году. Дальше я работал.

— Какой период самый сложный?

— Для меня из-за моего характера самое сложное то, что я не умею накричать на человека, уволить, а это необходимо. Леша Герман это умеет. И правильно делает. Потому что, как кажется, Раневская говорила, это плевок в вечность. Это же не как мизансцена в театре, — это кино, это не переделаешь, уже снято, правильно? Но, поскольку умение добиваться своего любыми путями мне несвойственно, я считаю, что нахожусь не в той профессии.

— Выходит, стереотип режиссера-диктатора на вас не распространяется?

— Нет, мой диктат ощущают только два человека: оператор и художник. Они делают то, что я хочу. Ну и артисты... Но артисты не чувствуют моего диктата. Потому что я с ними работаю как в детском саду. Все-таки они должны думать, что это они все сами делают. С художником и оператором я, видимо, не совершаю этого воспитательно-вежливого шага, и поэтому получается, что я все время ущемляю их фантазии и заставляю их выполнять то, что, видите ли, мне нужно. На самом деле так же я работаю и с артистами. Но там это происходит на уровне воспитания чувств.

- А кто был ваш воспитатель или учитель в искусстве?

- Если честно, то никто меня не учил. Я же пришел сразу на третий курс с театрального. А они уже прошли всю мировую классику, монтаж... Помню, как я снимал первую курсовую: героиня стоит у черного дерева, снег вокруг, лес в Быковне. Оператор мне показывает кадр, я говорю – нет, нет, она должна быть далеко, чтобы видны были ноги, снег перед ней. А он: «Отойди, я сделаю сейчас». – «Нет, это ты отойди шагов на 10-20». Он на своем: «Ну отойди, я тебя умоляю». Через две минуты: «Посмотри». Я недоволен: «Что мне там смотреть, я же просил отойти». Я вообще ничего не знал. Смотрю – и вот это первое, что меня привело в кинематограф – а все получилось! «Что ты сделал?!» Он отвечает: «Трансфокатор, голова садовая!» А я даже не знал этого слова. Я пришел, когда изучение всего этого было закончено. И я все время вспоминаю, полагаю, что с этого момента я понял, что кино, оказывается, - это несколько иное, чем я себе представлял. Учителя – нет, кумиры – да. Феллини, Антониони, Брессон, Параджанов... Понятно, список известен, он и для всех приемлем, по-моему.

- А какие-то конкретные фильмы?

- «Ноль по поведению» Виго и «Земля» Довженко. Ничего прелестней в жизни не видел. Вот кроме радости и зависти... Этого невозможно добиться. Надо быть гением. Эти два фильма – поэзия. Неприобретенная профессия, понимаете? Вот как есть дети, вот они поют, до мутации не дошли – «Земля» и «Ноль по поведению» производят такое оглушающее впечатление. Понимаешь, что ты, сколько б не пер себя вперед, никогда таким не будешь.

- Вас это угнетает?

- Когда-то угнетало. Когда мне было 23, я думал – «ну ладно, Эйзенштейн в 26 сделал», когда исполнилось 26, я вспомнил, что кому-то 37 было, когда и в 37 не случилось, я вспомнил... Но с 1979 года у меня нет никакой зависти, наоборот, радуюсь, особенно работам друзей.

- Но все же у вас есть свои принципы в искусстве, которые вели вас все эти годы, свое личное режиссерское кредо? В чем оно?

- Нравится или не нравится окружающим, зрителям – в первую очередь надо остаться самим собой. Попытка изменения в какую-либо сторону – я считаю, что это подыгрывать, угождать.

- А есть и противоположное – эксперимент, авангард...

- Я это слово не люблю. Не понимаю. А что такое авангард? Это как высокая мода? Через год проходит? Хотя в том, что признано авангардом, есть фильмы, которые смотрятся и через 20 лет, но это очень редко. Повторюсь, я считаю это высокой модой. То, что никто не носит.

- Но ведь в свое время и Довженко и Эйзенштейн наверняка выглядели радикально опережающими свое время?

- Эйзенштейн – да, он от головы. Такая фундаментальная фигура очень синтетически образованного человека. Он не поэт, он прозаик, и мне он не близок. А Довженко – поэт, это, как я сказал, не от знаний приобретенное. Мне близки даже так называемые провалы Довженко. Все ругают «Мичурина», но там есть гениальные куски, равно как и в «Аэрограде». Мне достаточно всего нескольких интересных кадров в фильме. Вот один парень в Киеве живет – снял фильм, который все мои коллеги критикуют, кроме меня. Фильма в целом нет. Если там убрать 20 минут – будет полная бессмылица, но – великолепная, прекрасная. Я предложил свои услуги, даже помочь два кадра переснять за мой счет, он не согласился, потому что им деньги дали на полнометражный фильм. А вот если его довести до 52 минут, как я сказал, но государство дало деньги на полный метр... Я не называю этот фильм, потому что многим не нравится, а мне кажется – очень талантливо...

— Чуть раньше у нас уже разговор зашел об актерах — чем был интересен для вас Янковский?

— Своей физикой — как Андрей Тарковский говорил, типажностью попадания... Недоговоренность вечная в его ролях, недоигрыш как бы — и минус, и плюс, я считаю. В его лице есть какая-то тайна. В его манере, в его глазах, в его паузах. Есть еще что-то за этими глазами, за этим взглядом. Например, Роми Шнайдер — средняя актриса, в отличие от Олега — но там такие глаза, что ты понимаешь: там страдание другого рода, чем то, что она играет в этот момент. Вот у Олега есть в глазах это. В типаже... Ушедший типаж, уходящая натура. Таких лиц уже не найдешь. Есть красавцы, но Олег не красавец, просто породистое замечательное лицо, как у Арсения Тарковского. Аристократ. Порода видна — и уже ничего не надо, уже понимаешь, что он талантлив. Абдулов — замечательный артист, но когда в жизни увидишь — не подумаешь. А на Олега смотришь — и сразу предполагаешь, что за этим лицом есть особый ум... Есть такая органика у некоторых артистов. Скажем, Макс фон Сюдов — почему его снимал Бергман — он же, в общем, ничего не делал. Ходил по экрану просто. Но за этим чувствовалось что-то позади головы. Не нимб, но другая биография, дополняющая то, чего нет в фильме. Вот поэтому я все время был связан с Олегом.

— И все же, на чем вы делаете акцент в работе с артистами?

— У меня один метод. Я его сформулировал, когда Мережко попросил попробовать — а проб я не делал уже с «Бирюка» — взять на роль героини в «Полетах...» Людмилу Гурченко. Я сначала был против: «Ты что, с ума сошел, там что — оперетта?» Попробуй, говорит. Она прочитала сценарий, мы с ней встретились, и она, сидя напротив меня, в номере, начала изображать роль. Гениально, но все это было такое, вприпрыжку, в ее стиле. Я с удовольствием смотрел, но понимал, что мне это не надо. И говорю ей: «Люся, все замечательно, вы ввели меня в комплекс неполноценности, но если б я снимал это, например, во Франции, — а надо же найти, что каждому артисту сказать, — я б снимал Анук Эмме». Она ответила: «Понятно. Я буду сидеть и молчать». Мы договорились. Ей долго не надо объяснять. И я на этой актрисе понял, что надо делать режиссеру. Если тебе попадается талантливый артист, ты должен доказать, что ты умнее. Если он умнее тебя — надо доказать, что ты талантливее. В данном случае я доказал ей, что я умнее.

— Другие варианты случаются?

— Бывают артисты шаловливые, непослушные — там надо авторитетом давить. Или что-нибудь ехидное сказать, желательно при людях, чтобы осадить. Но поскольку я всегда брал людей профессиональных — я не люблю работать с непрофессионалами, — мне было легко. Но с профессионалами есть другое занятие — ломать штампы. Они же приходят со штампами. Например, безусловно, лучшая роль Олега в кино — «Полеты...». Но не потому, что фильм такой великий, а потому, что его герой в сюжете и такой, и сякой. Вот он тебе и не нравится, вот он хороший, вот он опять почти негодяй, вот он опять замечательный, вот он комикует, вот он плачет. В одном фильме артисту было предоставлено сыграть все. Есть такой французский артист Чеки Карио, он в «Никите» сыграл спецслужбиста. В 1991 году я должен был во Франции снимать французский же фильм. Ему показали две мои картины, в том числе «Полеты...», он пришел и сказал: «О, я мечтаю такую роль сыграть». Я ему: «А знаешь, почему? Потому что там и комик есть, и трагик». Он: «Ну конечно». Мечта любого героя-любовника или характерного артиста — чтобы совпало и с тем, и с другим. Не умаляя игры Олега в других фильмах... Его всегда ставят в тупик, когда говорят, что это самая лучшая, самая любимая роль. Понятно, что рядом фильмы Захарова, ему неудобно, и правильно, но я-то понимаю, что он хочет сказать. Помню, в Москве после премьеры проходит мимо меня незнакомый мне тогда Александр Калягин, сует мне руку и говорит: «Спасибо за Олега. Я не ожидал от него». Я Олегу передал это в мягкой форме, это был для него большой комплимент — ведь Калягин тогда, после «Механического пианино», блистал.

— Что должно быть в кадре, чтобы вы сочли его удавшимся?

— Это — как в живописи: сочетание света и мысли. Например, в фильме «Отелло» на полном свету Отелло душил Дездемону. Неинтересно. Я мальчиком еще тогда был. Другое освещение должно быть, во времена Отелло ведь свечами пользовались. Если в почти полной темноте человек подходит, душит, и свеча, положим, от окна начинает колыхаться, я понимаю, что что-то случилось. Он выходит на свет с ужасом от того, что он сделал. Есть другие пути, а так — просто получается в общем кадре, вот он подошел, вот он придушил... То есть не только раскадровка, но и живопись. Кино все равно связано с живописью. Сейчас-то мы как снимаем, я в особенности... Положим, какой-то кадр следует снять на контражуре, но, поскольку надо укладываться в сроки, я снимаю его на обыкновенном свету. Или должна гореть свеча, чтобы был полумрак, было бы замечательно при этих мыслях, этом состоянии героя — а мы снимаем без. Это вот моя идиотская манера угодить графику... Я же всегда на три дня раньше заканчивал съемочный период, и группа получала премиальные. И почему-то меня это тешило. А настоящий режиссер, как тот же Леша Герман, настаивает на своем — нет, дождаться: не будет солнца сегодня — снимем завтра. То есть, мне кажется, что любой портрет, и не только портрет, требует другого освещения. Но с какого-то времени я на это стал меньше обращать внимания. Скажем, в «Бирюке», в «Каштанке» обращал, в «Полетах...» уже нет. Может, хотел бы заняться, — но спешил закончить.

— Почему теперь так?

— Там это неважно уже. Я оператору говорил: «Старик, если наша картина в отличие от тех предыдущих не будет более демократичной, она на фиг никому не нужна». Если б я увлекся артхаусным изображением — все, конец, картина «Полеты...» пропала бы. Главное внимание было актеру, психологическому состоянию артиста. Тем более, что там нет кадра, чтобы в нем не был актер. В «Полетах...» — в каждом кадре Олег. Это называется монологичное повествование, когда актер все время в кадре. Нет параллельного рассказа. Вот если вы главный герой, а там вдалеке ходит человек, то я его показываю, но только в кадре с вами. А другие режиссеры показывают, кто еще чем занимается. Сериалы снимают, бегая от одного объекта к другому. Я никогда этого не делаю. Это мое видение, наверно, неправое, ведь такой подход замедляет ритм и притупляет внимание зрителя. Но я люблю единого героя и все, что рядом с ним. Я должен показать через него. И часто, выбирая сюжеты, я смотрю так, как я хочу. Это дефект, да. Отсюда ослабленность фабулы. Наверное, от этого идет недостаточность внимания к моим фильмам во время просмотра.

— О чем еще вы хотите снять?

— Три-четыре вещи. Это «Буйволица» в Армении, для которой я уже слишком в возрасте, чтобы бегать по горам, гениальная вещь Гранта Матевосяна. Это Макс Фриш, «Назову себя Гантенбайн» — я должен был в 1989—1990 гг. снимать с Марчелло Мастрояни, но молодая вдова Фриша попросила 600000 только за экранизацию. Естественно, итальянцы отказались. Это «Ангел-хранитель» — мы когда-то с Ренатой Литвиновой сдали такую заявку, но я не вписал туда свою фамилию. И экспертная комиссия Госкино СССР не утвердила, они не любили тогда Ренату. А через семь лет рассказал одному из тех экспертов, а он: «Да если б мы знали, что это ты!» И вот сейчас у меня сюжет, похожий на «Полеты» по состоянию героя — неприятию того, что есть. Это человек почти моего возраста, 50 лет, который никак не приемлет ни нынешние нравы, ни эту так называемую свободу. Фильм сложный, очень непростой, потому что на седьмой минуте герой запивает. То есть он запойный. Поначалу он держится, но от всего того, что вокруг — уходит в запой из чувства протеста. И в этом запойном состоянии он показывает все, что он думает. Но играть час двадцать пьяного человека очень трудно. Плюс сейчас мне неудобно просить деньги у государства. Я же ведь впервые за 20 лет взял деньги у Украины. Начиная с 1986 года, я снимал за счет российского — советского — Госкино. Сейчас денег нет. Просить у сильных мира сего я как-то не умею. Мой продюсер Олег Кохан уговаривает меня, но я не соглашаюсь. Это будет мой, может быть, последний рывок в таком тщеславном смысле, чтоб не сказали, что я постарел, что снимаю фигню, — вот вам! Тем более, что большинство населения — в таком состоянии, как герой. Ведь если во время «Полетов...» примерно 30% населения было в состоянии того героя, то сегодня — уже все 80%, уже совершенно иная ситуация.

- Увлечены ли вы чем-нибудь вне профессии? Имеете ли хобби?

- Нет. Все об этом спрашивают... Я собираю друзей, увеличиваю их количество, превращаю врагов в друзей. Это, наверно, мое хобби. Меня спрашивают, есть ли у меня враги. Отвечаю, что есть, но они с годами уменьшаются.

- В каком смысле?

- Количество уменьшается.

- Почему?

- Не знаю, почему-то они хотят стать моими друзьями. Я так живу.

Дмитрий Десятерик http://community.livejournal.com/drugoe_kino/1721422.html?style=mine#c utid1
РОМАН БАЛАЯН: Я ВСЕ ВРЕМЯ БЫЛ СВЯЗАН С ОЛЕГОМ
РОМАН БАЛАЯН: Я ВСЕ ВРЕМЯ БЫЛ СВЯЗАН С ОЛЕГОМ
...
...
Войди или зарeгиcтpируйся, чтобы писать
Наши группы
Случайные топики
Новое в Блоге