<<< ОГЛАВЛЕHИЕ >>>

### Глава I

## ПОЯВЛЕНИЕ И ИЗУЧЕНИЕ "КНИГИ ПЕРЕМЕН" В ЕВРОПЕ

Вряд ли кому надо доказывать то, что изучение китайского литературного наследия невозможно без основательного обследования так называемых классических, или канонических, книг (цзин). Они лежали в основе всякого образования на протяжении столетий как в самом Китае, так и в Японии, и в Корее, и во Вьетнаме, и в других государствах, усвоивших китайскую культуру: царствах Ляо, Цзинь, Си-Ся и т.п.196 В настоящее время, если канонические книги и перестали быть основой образованности, то все же их там продолжают изучать в высшей школе.

Среди же этих китайских классических книг главное место занимала "Книга перемен" ("И цзин", или "Чжоу и"). Мы можем назвать ее первой книгой в китайской библиотеке197. Можно себе представить на основании этих вводных замечаний, сколь необходимо для синологии изучение этого памятника древнекитайской литературы.

Однако насколько это изучение необходимо, настолько оно и трудно. Так, один из ранних переводчиков "Книги перемен", Дж.Легг, вспоминал: "Я написал перевод "И цзина", заключающий в себе и Текст, и Приложения, в 1854 и 1855 гг.; и я должен признать, что, когда рукопись была закончена, я знал очень мало о размахе и методе этой книги"198. Заметим, что Дж.Легг был не первым европейским исследователем этой "таинственной классической книги". Правда, и его продолжатели, хотя и были, так сказать, смелее в своих гипотезах (я имею в виду прежде всего фантастичнейшего среди китаеведов Терьена де Лакупри), но не обладали достаточной смелостью, чтобы столь же чистосердечно, как Легг, с первых же строк признаться в своем непонимании.

Конечно, первым исследователям было особенно трудно понять наш памятник, ибо они не располагали еще той оборудованной справочниками и позже появившимися исследованиями, статьями, китаеведной лабораторией, которой обладает китаевед в наше время. Однако даже теперь, несмотря на эту лабораторию, работу во многом приходится начинать сначала, ибо справочники и многие специальные работы еще далеки от совершенства.

Возьмем для примера один из самых распространенных китайских словарей-справочников, призванных давать наиболее общие сведения, – словарь "Цы юань"199. О "Чжоу и" мы читаем в нем следующее: ""Чжоу и" – название книги. Сочинена Вэнь-ваном, Чжоу-гуном и Конфуцием. Исходя из восьми триграмм, которые были начертаны Фу-си, [они], наложив их друг на друга, создали 64 гексаграммы и 384 черты. Когда при Цинях сжигали книги (213 г. до н.э. – А.К.), "Чжоу и" уцелела как гадательная книга. Поэтому среди всех классических книг она наиболее полна и хороша. Среди говорящих о "Чжоу и" одни считают, что такое название указывает на всеобъемлющий и универсальный характер системы этой книги (игра на одном из значений слова чжоу – "целый", "круг". – Ю.Щ.); другие полагают, что "Чжоу" идет от названия местности к югу от горы Ци, упоминаемой в строфе "Чжоуские равнины тучны-тучны" (см. "Ши цзин", "Да я", I, 3, 3. – Ю.Щ.)200, чтобы отличить [эту книгу] от "Иньской и". Комментарий Чжэн Сюаня теперь уже утрачен. При [династии] Вэй был комментарий Ван Би. Танский Кун Ин-да составил к нему субкомментарий; это ныне называемый "Чжу шу бэнь". Во [время династии] Тан был сборный комментарий Ли Дин-цзо. При Сунах появились "И чжуань" Чэн-цзы и "Бэнь и" Чжу-цзы". Вот все сведения о "Чжоу и", которые можно почерпнуть из словаря "Цы юань"! Такие же сведения содержатся и в других справочниках общего характера. Во всех них повторяется легенда, что "Книга перемен" написана Вэнь-наном, Чжоу-гуном и Конфуцием, хотя авторство Конфуция поставлено под сомнение в самом Китае уже около тысячи лет тому назад.

На Востоке борются две школы понимания и изучения "Книги перемен": одна, основанная на традиции, и другая, работающая на основе критической филологии. Эта борьба насчитывает около тысячелетия, причем и в новейшее время традиция еще прочно удерживалась в работах многих современных ученых в Китае, Японии и в странах Запада.

На основании доступных нам источников201 можно полагать, что первые сведения о "Книге перемен" в Европе появились в предисловии книги, вышедшей в Париже в 1681 г.: "Confuzius Sinarum philosophus, seu scientia Sinensis latine exposita studio et opera Patrum Societatis Jesu iussu Ludovici Magni e bibliotheca regia in lucem produit P.Couplet". Только в 1736 г. был сделан первый перевод "Книги перемен" на латынь иезуитским миссионером Регисом (J.B.Regis), который в свою очередь базировался на более ранних, но не датированных работах миссионеров: переводчика Жозефа де Майя (Josephus de Mailla) и интерпретатора Петра дю Тартра (Petrus du Tartre). Перевод был сделан при помощи маньчжурской версии "Книги перемен", и работа Региса свелась лишь к пополнению своими замечаниями труда его предшественников202.

Еще до появления перевода "Книги перемен" отрывочные сведения о ней возбуждали к себе интерес в Европе. Так, в 1753 г. вышла книга Хаупта об "И цзине"203.

Достойно внимания, что в этой книге указывается Лейбниц как исследователь "Книги перемен", создавший свою теорию ее интерпретации. Этот вопрос сжато и хорошо изложен в рецензии Хауэра, указанной выше, и нам остается лишь напомнить то, что он пишет: "Из этой книги мы узнаем, что не кто-нибудь, а сам Лейбниц в Германии впервые занялся "И цзином". Он нашел в начертаниях царя [Фу-си. – Ю.Щ.] арифметическую dyadicam, или счисление двумя числами, и в соответствии с этим вся книга была им объяснена так, что можно мыслить разумное в связи с [ее] линиями и начертаниями. Он не замедлил также довести до сведения китайцев свое новое объяснение. В конце концов он написал миссионеру П.Буре (P.Bouret), который тогда находился в Китае, и хотя нам известно, что данный патер оценил это объяснение и выразил свое удовлетворение им в своем ответном письме к г. барону фон Лейбницу, но все же мы не знаем, как восприняли ученые китайцы это открытие"204. Хаупт рассматривает гипотезу Лейбница в §28-41 своего сочинения и переходит далее к двум другим рассуждениям, которые были опубликованы в 1745 г. Некий Ф.А.Книттель заявил, что "царь Фу-си предложил в своей книге только арифметические отношения, разность которых половина" (§42-46), а некий Иоганн Генрих Газенбальд (J.H.Hasenbald) утверждал, что этот царь посредством искусства сочетаний хотел вывести все возможные виды умозаключений. По этой новой гипотезе так называемая "Книга перемен" должна быть главой из "Логики" царя Фу-си, остальная часть которой, по-видимому, утрачена (§47-51). Иоганн Томас Хаупт сам был совершенно хитроумным (ist ganz schlau gewesen). Он опровергает своих предшественников и провозглашает в §52 свое решение загадки: "В чем же содержание книги "Ye-kim"? Я отвечаю:205 "Es enthält dasselbe nichts anderes als alle Facta eines Cubocubus, oder mich nach der Art der Arabischen Mathematiklehrer auszudrücken, eines Zensicubus, dessen Wurzel aus zwei Teilen bestehet (radicis binomiae) und worin die Cubicubi der Teile und alle Facta desselben je zwei und zwei dergestalt gegen einander geordnet sind, dass die Helfte der Factorum des einen Facti mit der Helfte der Factorum des andern dem ersten gegenüberstehenden Facti den übrigen Helften der Factorum in beiden Factis einander gleich ist". И таким образом, продолжает автор, – так называемая книга "Ye-kim" является подлинным остатком от счисления, изобретенного царем Фу-си".

Для каждого, кто знаком с первоисточником, с развитием интерпретации этого памятника в Китае, совершенно очевидна вся искусственность приведенных выше взглядов первых европейских исследователей данного памятника. Вряд ли можно оспаривать легендарность личности Фу-си, которого эти исследователи принимали на веру. Но, если проблема "авторства" Фу-си отпадает сама собой, то теория о логическом и математическом значении "Книги перемен" требует некоторых рассуждений для того, чтобы быть окончательно отвергнутой. Разберем сначала мнение о ней как о логическом трактате.

Каждому, кто основательно знаком с историей китайской философии, известно, что древние философы не оставили после себя трактатов по логике. Известно, что формальная логика, изложенная систематически, появилась в Китае только с распространением буддизма – в переводах индийских логических трактатов. Правда, в новейшее время как в Китае (Лян Ци-чао), так и в Европе (Масперо) делались попытки усмотреть трактат по логике в главах "Мо цзин" и "Мо цзин шо" из книги Мо-цзы206. Однако эти попытки основываются на восстановленном тексте, в котором предполагаемые лакуны заполнены таким количеством реконструированных фраз, что подлинность текста становится по меньшей мере сомнительной. Допустим даже, что Мо-цзы – логик. Но не характерно ли то, что его школа при его учениках еще, по-видимому, конкурировала со школами конфуцианцев и даосов, в следующих же поколениях не нашла продолжателей, несмотря на то, что и конфуцианство и даосизм развивались дальше на протяжении ряда столетий и представлены в самых разнообразных течениях? Буддийской логике, как известно, не пришлось конкурировать с "логикой Мо-цзы". Как же, учитывая это, можно утверждать, что логика была разработана уже во времена легендарного Фу-си207?

Приблизительно теми же аргументами отводится и математическая интерпретация "Книги перемен", хотя она исходит от такого крупного мыслителя, как Лейбниц. Но дело в том, что те сложные математические представления, о которых говорят сторонники математической интерпретации, не могли иметь места в Китае в эпоху создания данного памятника, т.е. в VIII-VII вв. до н.э. Импонировать эта теория все же может, потому что: 1) зачатки теории чисел и примитивные наблюдения над равенством различных слагаемых (так называемые магические квадраты) издавна связывались легендой с мифом о происхождении "Книги перемен"; 2) в одной из комментаторских школ, развивавших сентенции "Си цы чжуани" о гадании, была разработана кабалистика чисел и, наконец, 3) в 64 гексаграммах, которые представляют собою фигуры, составленные из целых или прерванных черт, расположенных шестью слоями, нельзя не заметить математический ряд перестановок из двух элементов по шести. Однако и эти основания для математической интерпретации неубедительны. Первые два из них отпадают как основанные не на историческом документе, а на легенде и апокрифах, третье же – в силу того, что математические закономерности могут быть усмотрены и в таких явлениях мира, которые не имеют прямого отношения к математике, хотя и могут изучаться математическими методами. Подчиняться законам математики и создать чисто математический трактат – вещи разные. Поэтому если мы и признаем, что в гексаграммах "Книги перемен" действует математическая закономерность числа перестановок из двух элементов по шести, то мы категорически отрицаем, что в этой закономерности сокрыта суть нашего памятника или что она является забытым (?) содержанием его. Всем этим теориям, правда, нельзя отказать в остроумии, но они основаны на поверхностном знакомстве с памятником.

Для полноты картины этого периода изучения "Книги перемен" в Европе необходимо еще упомянуть только Шумахера, о котором А.Форке пишет всего несколько строк: "Nach I.P.Schumacher (Wolfenbüttel, 1763) enthält das Yiking eine Geschichte der Chinesen, eine Ansicht, welcher auch der P.Regis, der erste Übersetzer zuzuneigen scheint". К этим словам А.Форке делает примечание: "Allerdings enthalten die Hexagramme 11, 54, 62, 63 einige historische Notizen, die sich auf die Jahre 1191 und 1320 v. Chr. beziehen (Edkins) aber von da bis zu einer Geschichte ist doch noch ein weiter Schritt"208. Конечно, упоминание имени исторического лица или географического пункта еще не делает "Книгу перемен" историографией, но не следует забывать, что во второй части "Си цы чжуани" развернута целая "история культуры" древнего Китая. Она безусловно могла послужить материалом для мнения о том, что "Книга перемен" – исторический памятник209. Мы можем, конечно, поставить под большое сомнение документальную ценность материалов "Си цы чжуани", однако надо признать, что эта часть написана настолько хорошим и остроумным языком, что безусловно может импонировать. Его влиянию поддались, например, известный японский философ XVII в. Кумадзава Бандзан210 и, почти через три столетия, немецкий ученый Рихард Вильгельм, лучший из европейцев переводчик "Книги перемен"211. Отчасти так же поступает и китайский специалист Юй Юн-лян, о взглядах которого мы скажем далее. Можно, конечно, оспаривать понимание данного места второй части "Си цы чжуани" Вильгельмом, но подробно этого вопроса мы коснемся ниже. Здесь достаточно упомянуть, что мнение Шумахера основано не на четырех местах (гекс. №11, 54, 62, 63. – А.К.)212 и в тексте "Книги перемен", а главным образом на целом пассаже "Си цы чжуани". Поэтому мы не можем согласиться и с этой теорией, ибо она основана на некритическом смешении основного текста и комментария, каковым является "Си цы чжуань". Кроме того, эта точка зрения допускает использование материала легенд в качестве исторического документа.

Никакого значения не имеет философско-этическая спекуляция, основанная на неправильном понимании текста, которую построил Пипер (O.G.Piper)213 в 1849 г.

Этими именами ограничивается первый период изучения "Книги перемен" в Европе, занимающий более 150 лет и характеризуемый недостаточным знанием текста и построением разнообразных фантастических теорий. В настоящее время все эти работы утратили научное значение и могут упоминаться лишь в связи с историей изучения книги в Европе.

Второй период характеризуется появлением полных переводов памятника. На сравнительно небольшом отрезке времени (двадцать один год) выходят пять переводов его214. О качестве их будет сказано ниже, здесь же мы разберем взгляды переводчиков нашего памятника на проблемы, связанные с ним. А т.к. и другие китаеведы, не давшие своих переводов памятника, но высказывавшие о нем свои мнения, основывались на этих переводах (отчасти же и на оригинале), то здесь уместно рассмотреть и их мнения.

В 1876 г. вышел в свет перевод Т.Макклатчи. Излишне повторять характеристику этого несовершенного перевода, ибо она не раз приводилась с достаточной определенностью. "Я проследил перевод Макклатчи от параграфа к параграфу, от фразы к фразе, но не нашел в нем ничего, что бы я мог с пользой применить в своем [переводе]", – писал Легг215. Безосновательные заявления – таков "стиль работы" Макклатчи, и о нем излишне было бы упоминать, если бы не "оригинальность", импонирующая некоторым китаеведам216 и поныне. Его фантастические взгляды достаточно лаконично и полно пересказаны в цитированной книге А.Форке: "Для Макклатчи "И цзин" – это космогония, основанная на дуализме инь и ян. С этим связано открытие фаллического культа в древнем Китае, которое он обосновывает на одном месте в приложении III". Форке продолжает: "Нас поучают, что как "И цзин", так и все языческие религиозные книги и священные писания происходят от времени разделения сыновей Ноя – Сима, Хама и Иафета или, по меньшей мере, они происходят из сообщений о тех временах. Предки всех языков, как говорит Моисей, должны были быть собраны в одном месте, где они запечатлели испорченные религиозные формы и взяли их с собой при расселении. "И цзин" был спасен от потопа "Великим отцом" современного рода человеческого. Он ["И цзин"] дает нам материализм древнего Вавилона и восемь божеств: Отца, сына и шесть детей – Dii majorum gentium (MacClatchie T. The Symbols of the Yih-King. – China Review. Vol.1, 1872/73, с. 152 и сл.). По "И цзину", первая и вторая гексаграммы – Цянь и Кунь – это Шан-ди (= бог), фаллос, бог язычников, гермафродит, или великая монада единства в языческом мире. "Цянь" – мужской, а "Кунь" – женский половой орган. Они оба соединены в одном кольце или в фаллосе, в Тай-и, из которого происходит все бытие"217. Легг сопровождает эти слова восклицанием: "О, стыд! Шан-ди отождествляется с Ваалом халдеев. Дракон – это membrum virile и вместе с тем символ Шан-ди. "Библия" и "И цзин", Вавилон и Китай, мифология и сравнительная история религий, древность и современность образуют у Макклатчи дикую мешанину. К своим заявлениям он не приводит ни тени доказательств. У самих китайцев нет ни малейшего представления о фаллическом культе (ср.: MacClatchie Т. Phallic Worship. – China Review. Vol.IV, 1875/76, с. 257 и сл.)"218. Вряд ли после такой характеристики можно говорить о произведениях Макклатчи иначе, как о наукообразном бреде.

Автором не менее безумной, но имевшей некоторый успех теории является Терьен де Лакупри219.

Основные мысли Лакупри сводятся к следующему. "Книга перемен" – собрание действительно древних материалов, понимание которых впоследствии было утрачено, и потому они были использованы как гадательный текст. В основном книга некитайского происхождения. Ее занесли в 2282 г. до н.э. в Китай "люди из рода Бак" под водительством князя Hu Nak-kunti (= Lu Nau Huang-ti). На западе, откуда они пришли в Китай, они должны были ознакомиться с клинописью западной Азии. Они еще прежде боролись с потомками Саргона (= Шэнь-нун). Эти "люди Бак" были знакомы с вавилонскими словарями, и "Книга перемен" – только подражание последним. Лакупри исходит из верного наблюдения: в целом ряде гексаграмм в афоризмах к отдельным чертам повторяется название гексаграммы, но далеко не всегда оно повторяется шесть раз по числу шести черт220. Это наблюдение могло бы быть плодотворным, но Лакупри, исходя из него, вступает на путь жестокой расправы с текстом. Он вычеркивает из текста то, что ему мешает, причем не следует никакой системе. Одно и то же слово он или вычеркивает или сохраняет в зависимости от того, что ему нужно доказать. Комментаторскую традицию он отбрасывает совсем. Основной текст берется не полностью, а только древнейший его слой (опять верное наблюдение о многослойности текста, но неверные выводы). После такой "обработки" текста, вернее, лишь древнейшего его слоя, Лакупри приходит к выводу, что перед нами словарь, в котором под 64 словами изложено нечто вроде государствоведения. Далее, подвергая знаки "Книги перемен" совершенно недопустимой "обработке", переворачивая их в разные стороны, он "доказывает", что в основе текста лежит один из мертвых языков Передней Азии. Конечно, верно, что текст многослоен, что не во всякой гексаграмме название ее повторено шесть раз, что в тексте сплошь и рядом встречаются стихи, размер которых нарушается часто вкрапленными гадательными приписками вроде "к счастью", "к несчастью", "хулы не будет" и т.д. Но вряд ли можно согласиться с "бактрийским происхождением" книги, а заодно и самих китайцев! Ведь не следует забывать, что эта теория зиждется на весьма шатком "доказательстве", на заявлении, что понятный термин "бо син"221 (bak-sing), который значит: сто (= много = все) родов → крестьяне → народ, – истолкован как "люди рода *bak", т.е. "бактрийцы". Уверовав в "бактрийцев", созданных на основании случайного созвучия семантически не связанных терминов, Лакупри выводит "Книгу" из Передней Азии и для этого укладывает ее в прокрустово ложе собственного произвола. Далее, предположим на мгновение, что это действительно словарь если не бактрийско-китайский, то во всяком случае Х-китайский. Но и тогда "теория" Лакупри не выдерживает критики, ибо, как совершенно основательно замечает А.Форке, "зачем был нужен словарь, состоящий только из 64 знаков, и как в него попали бессвязные рассказы, Лакупри не указывает"222. Можно было бы, правда, предполагать, что перед нами лишь фрагмент. Однако и это предположение придется отбросить223, если принять во внимание, что число гексаграмм, как число перестановок из двух элементов по шести, может равняться только 64. Следовательно, в 64 гексаграммах мы имеем внутренне законченное целое. Не ясно ли, что "теория" Лакупри рушится до основания?

Однако эта теория импонировала в свое время Леггу224. Хотя он в общем и отвергал ее, но все же проявил к ней определенный интерес, считая, что если бы она пролила некоторый свет на письменность Китая на основе открытий, сделанных в области мертвых языков Аккада и т.п., то ее не следовало бы отвергать; однако на той же странице225 он ставит под решительное сомнение знание текста у автора этой "теории". Тем не менее Арлез через семь лет после появления в печати перевода Легга опять возвращается к "словарной теории" Лакупри. Он развивает ее, восхищаясь Лакупри; отрицая аккадское происхождение "Книги перемен", он усваивает взгляд на "Книгу перемен" как на словарь настолько убежденно, что строит на этом всю свою технику перевода: "Первый "И цзин" был создан и состоял из 64 отделов, или глав, каждая из которых имела своим объектом одну идею, одно слово (курсив наш. – Ю.Щ.), выраженное гексаграммой и знаком [китайского] языка. Это слово сопровождалось общим объяснением и моральными рассуждениями. К ним прибавили другие объяснения деталей, примеры, цитаты, показывая случаи применения слова, иногда целый отрывок, маленькое стихотворение"226. Замечательно, что эта точка зрения была усвоена Конради, несмотря на то, что, критикуя Лакупри, он сам же высказывается против словарной теории. По мнению Арлеза, впоследствии "Книга перемен" обросла целым рядом афоризмов, в которых часто встречаются крупицы подлинной мудрости. Правда, как основательно замечает А.Форке, "благодаря своему несколько тенденциозному переводу с сильным привлечением комментариев, ему удается вложить в текст больше, чем он содержит в действительности"227. Исходя из таких предпосылок и такого перевода, Арлез приходит к выводу, что "Книга перемен" – это по существу памятная книжка какого-то политика, которую другой политик превратил в гадательный текст228. В действительности дело обстояло как раз наоборот: гадательный текст, после многовековой обработки его в комментаторских школах, бывал использован политическими деятелями Китая и Японии.

Выше были указаны два произведения, которые относятся к этому периоду: работы Филастра и Легга. Первая из них, несмотря на значительный объем (два больших тома!), лишена какой бы то ни было заслуживающей внимания теории. Предисловие к работе, очень краткое, повторяет лишь традиционные точки зрения, о которых уже нами достаточно сказано. Достойно упоминания только то, что Филастр первый решил обратить необходимое внимание на китайскую комментаторскую литературу. Он придавал ей, по-видимому, большое значение; это можно усмотреть из того, что он на протяжении всего перевода к каждой фразе прилагает пересказ комментариев Чэн И-чуаня, Чжу Си и ряда других философов, имена которых он чаще умалчивает, чем называет. В основе его работы лежит, по-видимому, компилятивный комментарий "Чжоу и чжэ чжун"229, весьма популярный и у других переводчиков (Легга, Вильгельма). Конечно, это издание может быть признано достаточно авторитетным. Несомненно, что желание учесть данные китайской традиции достойно всяческих похвал. Однако, несмотря на правильную установку, работа Филастра может быть сочтена все же неудачной. Причина неудачи – недостаточная китаеведная техника автора. Филастр – плохой переводчик. Он слишком субъективен для того, чтобы написать пересказ комментариев, действительно отображающий их. Мы можем в подтверждение нашего суждения опять сослаться на А.Форке: "Из перевода Филастра не получается правильная картина, так как оба комментария (которые он пересказывает. – Ю.Щ.) являются скорее самостоятельным развитием [мысли], чем объяснением "И цзина"..."230. Очевидно, работа Филастра имеет лишь историческое значение как работа первого европейца, понявшего, что лучше считаться с китайской наукой, чем создавать свои фантастические теории о малоизученном тексте.

В противоположность Филастру работа Дж.Легга снабжена большим предисловием и введением (с. XIII-XXI и 1-55) и многочисленными примечаниями, разбросанными по переводу. Временно оставляя в стороне вопрос о Легге как переводчике, мы все же вынуждены остановиться на его работе подробнее, чем на предшествующих, потому что в западном китаеведении именно она играла наибольшую роль и продолжает иметь значение поныне. Это видно хотя бы из того, что А.Масперо отсылает читателя к переводу Легга: "Есть много переводов "И цзина", но все они очень плохие: произведение подобное ему вообще почти непереводимо. Я отсылаю к переводу Легга "The Yî King""231. Мы далеки от мнения, что работа Легга – наилучшая из тех, что создала европейская синология. Однако нельзя не признать, что она – плод длительного и усидчивого труда. Свою работу Легг начал давно: еще в 1854/55 г. он записал свой первый перевод всего памятника, имея своим предшественником только Региса. В окончательной редакции его перевод увидел свет только в 1882 г., т.е. через 27 лет! Одной из причин такой задержки издания явился несчастный случай: "Перевод в 1870 г. более чем месяц был погружен в воды Красного моря. Благодаря заботливым действиям он был восстановлен настолько, что его можно было читать; но только в 1874 г. я смог далее уделить внимание этой книге..."232.

Перевод, несмотря на целый ряд недостатков, все же был лучшим для того времени. В развернутом предисловии Легг показывает свое знание материала по первоисточникам. Как бы нам ни казалось неудовлетворительным его знание, отрицать его для того времени нельзя, ибо Легг на голову выше своих предшественников и современников, когда он говорит, например, об одном из приложений (если следовать его терминологии) к "Книге перемен": о так называемом "Вэнь янь чжуань". Известно, что по наивной традиции этот текст приписывается Конфуцию. Однако Легг справедливо указывает одно место в тексте "Цзо чжуань", где говорится о гадании по "Книге перемен", имевшем место за 14 лет до рождения Конфуция. Вполне основательно Легг ставит под сомнение Конфуция как автора данного приложения, попутно отрицая его авторство и по отношению к остальным приложениям233. Еще раньше, говоря о "Чжоу ли", где есть рассказ о гадании по "Книге перемен", Легг основательно сомневается в подлинной древности этого памятника234. Леггу известно описание отношения Конфуция к "Книге перемен", которое дал Сы-ма Цянь, известно и то, что сведения об этом отношении у Сы-ма Цяня не вполне точны. Знаком ему также каталог Лю Синя235, равно как и размеры комментаторской литературы. Можно полагать, что эти и другие сведения Легг почерпнул главным образом из свода "Чжоу и чжэ чжун", который уже упоминался нами. Легг отлично сознавал свое превосходство, когда писал, что если европейских исследователей книги постоянно постигали неудачи, то это потому, что они не были в достаточной степени знакомы с самим памятником и с литературой о нем. Поэтому Легг должен был в предисловии противопоставить свои знания неверным мнениям его времени. Все предисловие делится на три большие главы. Первая из них разбирает вопросы о единстве текста, о дате памятника, об авторстве и об отношении к нему Конфуция. Вторая, самая слабая, глава посвящена главным образом описанию памятника. В ней Легг целиком во власти китайской традиции и почти ничего нового не говорит по сравнению с тем, что по этому поводу было давно известно в Китае. Основной источник для этой главы – "приложения" (особенно "Си цы чжуань" и "Шо гуа чжуань") и трактаты Чжу Си, приложенные к изданию "Чжоу и чжэ чжун". Третья глава посвящена "приложениям". Легг в ней совершенно отвергает традиционное авторство Конфуция, но сам не пытается выяснить возможного автора или разобрать происхождение текстов. Оставляет он также в стороне вопрос об их языке. Большая часть этой главы уделена изложению содержания "приложений".

Очевидно, наибольший интерес вызывает первая глава. Поэтому здесь уместно несколько подробнее остановиться на ней. Легг начинает ее с вопроса об отношении Конфуция к "Книге перемен". То, что она была известна Конфуцию, Легг аргументирует известной цитатой из "Лунь юя" (VII, 16): "Если бы мне прибавили несколько лет жизни, то я отдал бы 50 на изучение "И [цзина]" и избежал бы больших ошибок". Легг указывает, что Конфуцию тогда было около 70 лет, и удивляется его желанию прибавить еще 50 лет. Оставляя неразрешенным свое недоумение, Легг считает, что эта цитата доказывает только то, что в руках Конфуция "Книга перемен" была. Это положение он подкрепляет ссылкой на то место биографии Конфуция в "Исторических записках" Сы-ма Цяня236, где говорится, что Конфуций к старости столь ревностно занимался "Книгой перемен", что у него трижды рвались ремешки, связывавшие таблички в его списке. Приводя слова Конфуция: "Если бы мне прибавили [еще] несколько лет237, то я достиг бы мастерства в "И [цзине]"", цитированные Сы-ма Цянем, Легг пишет: "Утверждению о ревностных занятиях Конфуция "Книгой перемен" как будто противоречит то, что из материалов "Лунь юя" видно, что Конфуций большое внимание уделял чтению "Шу цзина", "Ши цзина" и изучению "Ли цзи", но в них ни слова не говорится о занятиях "Книгой перемен"". Легг не ставит под сомнение знакомство Конфуция с "Книгой перемен", а высказывает предположение, что он будто бы в первый период жизни не уделял особого внимания "Книге перемен", занимаясь со своими учениками только "Шу цзином", "Ши цзином" и "Ли цзи", и лишь под конец жизни оценил по достоинству и "Книгу перемен".

Познания Легга по тому времени характеризуют его с наилучшей стороны, однако для нашего времени они недостаточны, ибо без соответствующей критики мы не можем принять на веру эти цитаты. Утверждая знакомство Конфуция с "Книгой перемен", Легг все же категорически отрицал причастность его к данному памятнику или к какой-либо части его в роли автора и делал это вполне основательно. Поэтому Легг был весьма осторожен, говоря о "каком-то "И цзине"" ("a Yi"), который существовал во времена Конфуция. Этим еще не решен вопрос о том, был или не был в руках Конфуция известный нам памятник. Однако, словно не замечая тонкого противоречия, Легг на следующей же странице говорит, что "Книга перемен", избежавшая сожжения при Цинь Ши-хуанди, более, чем какая-либо другая из классических книг, может быть сочтена достоверным памятником. Поднявшись до уровня хотя бы начальной филологической критики, Легг изменяет самому себе в отношении вопроса о Вэнь-ване и Чжоу-гуне как о создателях текста "Книги перемен". Так, говоря во второй главе об удвоении изначальных триграмм и о превращении их в гексаграммы, Легг соглашается с Чжу Си в том, что триграммы удвоил легендарный Фу-си: "Я не рискую опровергать его (Чжу Си. – Ю.Щ.) мнение об удвоении фигур [триграмм], но мне приходится думать, что названия их, как они известны нам теперь, происходят от Вэнь-вана". Разве это согласие на авторство Фу-си не стоит в противоречии с дальнейшим утверждением: "Я позволю себе заметить, что гадание практиковалось в Китае с очень давних пор. Я не хочу сказать, что это было 5200 лет тому назад, во времена Фу-си, потому что не могу подавить сомнения в историчности последнего"?

Еще раз Легг противоречит самому себе, приписывая Вэнь-вану утверждение цикла из 64 гексаграмм, когда он ставит вопрос, почему начертания развились только до 64 гексаграмм, а не пошли дальше – до 128 фигур и т.д. Кстати сказать, объяснение этого Легг находит только в том, что даже с 64 символами оперировать достаточно трудно; тем большие трудности представила бы умственная спекуляция с большим количеством символов. Каково бы ни было это решение, Легг прав по крайней мере в том, что ответ на этот вопрос пока не найден в синологии. Более того, он даже и не ставился.

Можно при этом полагать, что за два десятилетия работы Легг действительно имел время хотя бы в основном ознакомиться с комментаторской литературой. Во всяком случае наличие и размеры ее ему были известны хотя бы по изданию "Чжоу и чжэ чжун" и по сведениям из каталога Лю Синя. Леггу известны в достаточной мере и другие классические книги, и между ними "Чунь цю" и комментарий к ней "Цзо чжуань". А этот текст много раз упоминает "Книгу перемен" и потому для нас представляется особенно интересным. На основании данных "Цзо чжуани" Легг доказывает относительную древность гадания по "Книге перемен". Он говорит, что даты восьми гаданий падают на время до рождения Конфуция период между 672 и 564 гг. до н.э., а т.к. "Цзо чжуань" начинается только с 722 г. до н.э., то можно допустить, что были еще и более ранние гадания по "Книге перемен". А раз так, то, очевидно, задолго до Конфуция "Книга перемен" уже существовала. Поэтому легенду об авторстве Конфуция приходится отвергнуть. Впрочем, уже в "Чжоу ли" говорится о двух других, более ранних версиях, так называемых "Лянь шань" и "Гуй цзан". Ссылаясь на "Чжоу ли", Легг отдает себе полный отчет в том, что это недостаточно аутентичный текст, однако Легг не вполне осведомлен о комментаторских теориях относительно этих двух версий. Он только знает, что от них ничего не сохранилось. Ниже мы ознакомимся с тем, как в Китае интерпретировались сведения об этих доицзиновских "Книгах перемен".

Указывая, что "И цзин" дошел до нас полностью, Легг, конечно, делает оплошность, но меньшую, чем та, которую допустил Макклатчи, считавший "Книгу перемен" древнейшим памятником китайской литературы. Легг пишет, что и в "Шу цзине" и в "Ши цзине" есть тексты, которые много древнее "Книги перемен". Она, по мнению Легга, может занять в китайской литературе лишь третье место. Тем самым, замечает Легг, ценность этого памятника особенно велика, если принять во внимание, что он сохранился не хуже, чем древнейшие памятники Иудеи, Греции, Рима и Индии. Однако, если подобное можно сказать о древнейшей части "Книги перемен", то это не относится к ее более поздним частям, которые в Китае называются "Десятью крыльями" – "Ши и"238 (Легг называет их "приложениями"). Как известно, Сы-ма Цянь приписывал их составление Конфуцию. Легг совершенно прав, когда отделяет "приложения" от основного текста: "... их стали издавать вместе с более старым текстом, который основывается на более старых линейных фигурах (гексаграммах. – Ю.Щ.)... но обе эти части следует тщательно различать...". Необходимость такого разделения текста становится особенно очевидной при следующих соображениях: если даже считать, что "приложения" относятся ко времени Конфуция, а основной текст – ко времени Вэнь-вана, то все же между ними промежуток в 660 лет! Если же такую древность "приложений" поставить под сомнение, как это правильно делает Легг, то и промежуток возрастает. Легг доказывает, что "приложения" написаны после Конфуция, однако некоторые из них включены в основной текст, и это вводило в заблуждение прежних исследователей, заставляя считать "приложения" достаточно древними. Трудно указать их составителей, однако можно полагать, что они написаны между 450 и 350 гг. до н.э. Основной текст Легг, следуя традиции, относит ко времени Вэнь-вана и Чжоу-гуна. Первая, меньшая часть основного текста, по мнению Легга, написана Вэнь-ваном, как говорит Сы-ма Цянь, в 1143 или 1142 г. до н.э., а вторая, большая, написана Чжоу-гуном, умершим в 1105 г. до н.э.

Вот в основном все существенное, что можно почерпнуть из работы Легга. Это достойный труд, лишенный ошибок лишь постольку, поскольку его автор передавал китайские теории и не стремился к головокружительным открытиям в стиле Лакупри. Как можно разработать китайские данные, будет видно, когда мы перейдем к изложению работы Пи Си-жуя.

Для полноты картины второго периода изучения "Книги перемен" в Европе следует упомянуть неполный и ничем не выделяющийся латинский перевод Зоттоли239 и, кроме него, еще двух исследователей. О них Форке пишет: "О данном произведении ("Книге перемен". – Ю.Щ.) в той форме, в которой оно лежит перед нами, высказывались и весьма резкие суждения. Дэвис (Davis) называет основные положения "И цзина" ребячеством, а Гюцлаф (Gutzlaft) объявляет его абсолютной бессмыслицей"240. В общем взгляды на "Книгу перемен" до третьего периода ее изучения в Европе можно свести в основном к трем типам, как это делает Хауэр241.

Первая точка зрения (В.Грубе, Г.Джайлз и Л.Вигер) заключается в том, что "Книгу перемен" считают только гадательным текстом, который именно поэтому избежал участи конфуцианских книг при их сожжении в 213 г. до н.э. В.Грубе пишет: "Не подлежит никакому сомнению, что "Книга перемен" – один из древнейших китайских памятников и как таковому ему в наименьшей степени можно отказать в том, что он самый темный и самый непонятный продукт во всей китайской литературе. Но сколь бы он ни был интересен как руководство для гадания, в нем можно усмотреть лишь незначительную литературную ценность"242. Джайлз придерживается такой же точки зрения и иронизирует попутно по поводу Легга, который полагал, что он, наконец, нашел ключ к пониманию "Книги перемен", однако без блестящих успехов243. Наиболее "трезво" настроен Л.Вигер, который пишет: "Восемь триграмм образуют базис системы. Они составлены из целых и прерванных линий. И больше никакой тайны. Всевозможные комбинации из двух элементов в триграммах – и это все. Эти триграммы часто приписываются легендарному Фу-си. Это сказка, изобретенная для того, чтобы вызвать к ним большее уважение. Во всяком случае Чжоуский ван – изобретатель 64 гексаграмм, образованных комбинированием этих восьми триграмм по две. Я обращаю внимание именно на этот пункт, который является ключом тайны. Гексаграммы – это не триграммы, сплавленные воедино; это – две триграммы, расположенные по вертикали, одна над другой, из которых вторая (верхняя) считается покоящейся над первой (нижней). Существуют изменения в гексаграмме244 от нижней триграммы к верхней; отсюда название И – "Перемены", которое носит вся система. Именно сущность и смысл превращений интерпретирует гадатель и применяет их к предложенному вопросу"245. Эта точка зрения отчасти верна, ибо уже в "Цзо чжуани" отмечено много случаев гадания по "Книге перемен", и значение гадательной книги сохранилось за ней до нашего времени, однако она верна лишь наполовину, ибо совершенно игнорирует то, что на протяжении более 25 столетий "Книга перемен" вдохновляла крупнейших китайских мыслителей.

Сторонники второй точки зрения, принимая основной текст за гадательный фокус, главное внимание обращают на "приложения", особенно на "Си цы чжуань", и в них пытаются найти древнейший китайский документ по натурфилософии. Так поступают, например, Арлез и де Гроот (J.J.M. de Groot). Последний нашел в "Си цы чжуани" источник даосизма и построил на этом свое учение об "универсизме"246. Однако и эта точка зрения не может быть признана удовлетворительной. Она не только игнорирует основной текст и исходит из "Си цы чжуани", созданной ради этого самого основного текста, но она игнорирует и в "Си цы чжуани" все многочисленные места, касающиеся мантики, гексаграмм и т.п., и строится только на части этого трактата или, вернее сказать, на некоторых цитатах из него, причем только на таких цитатах, которые помогают автору построить теорию его "универсизма"247.

По третьей точке зрения, "Книга перемен" – словарь. Она началась с версии, созданной Лакупри, и существует до сих пор (Конради и Эркес). Удачной признать эту точку зрения тоже невозможно, ибо как объяснить то, что книга, бывшая на протяжении столетий простым и немудреным словарем, вдруг превратилась в гадательную, а потом самые почитаемые в стране философы объявили ее исходной точкой всякого философствования?

Крупнейшим явлением в третьем периоде изучения "Книги перемен" в Европе, конечно, был перевод Р.Вильгельма248. Несомненно, что автор понимал, насколько его труд отличается от работ его предшественников, когда он так характеризовал серьезнейшего из них: "Джеймс Легг придавал большое значение тому, что только после отделения комментариев от текста делается возможным соответствующее понимание "И цзина". Поэтому он тщательно отделяет древние комментарии, но присоединяет к тексту комментарии сунского времени. Почему бы сунскому времени, которое было позже на тысячелетие, стоять ближе к изначальному тексту, чем Конфуцию, об этом Легг не высказался. В действительности же он с настойчивой точностью следует версии "Чжоу и чжэ чжун" времен Кан-си, которая использована и нами. Перевод "И цзина", сделанный Леггом, значительно уступает другим его переводам. Он, например, оставляет попросту без перевода названия знаков (гексаграмм. – Ю.Щ.), которые, конечно, перевести не легко, но тем более необходимо. И в других местах попадаются значительные недоразумения"249. Это мнение в основном покоится на филологической доверчивости Р.Вильгельма, допускавшего, как известно, сомнение в традиции только под давлением самых веских аргументов. Так, для Р.Вильгельма характерно признание того, что основной текст написан Вэнь-ваном и Чжоу-гуном, а если "Десять крыльев" и не обязаны своим происхождением самому Конфуцию, то во всяком случае происходят от его ближайших учеников. В работе Р.Вильгельма приходится резко различать две стороны: исследование и комментированный перевод. Если последний сделан настолько хорошо (хотя и не безошибочно), что его просто невозможно сравнить с переводами предшественников, то этого нельзя, к сожалению, сказать об исследовательской части.

В предисловии к первой книге Р.Вильгельм рассказывает о возникновении его работы. Из этого рассказа явствует, что все его внимание было направлено на перевод, а не на исследование. Прежде всего перевод этот учитывает традицию ицзинистов в Китае. Одним из них был учитель Р.Вильгельма Лао Най-сюань250, старый начетчик, бывший в родстве с потомками Конфуция (с. I). Как переводчик Р.Вильгельм отличался исключительной добросовестностью. Весь текст переводился с китайского на немецкий, а затем немецкий перевод переводился обратно на китайский, причем немецкий перевод принимался только в том случае, если его китайская версия удовлетворяла (по-видимому, Лао Най-сюаня? – Ю.Щ.). Это безусловно дало переводчику возможность хорошо понять текст, понять с его положительной интерпретацией, которая строится на признании его значительности и важности. Поэтому Р.Вильгельм, давая общую оценку памятнику, пишет: ""Книга перемен", по-китайски "И цзин", принадлежит несомненно к важнейшим книгам мировой литературы. Ее истоки восходят к мифической древности; до сего дня она занимает китайских ученых" (с. III). Внимание к китайской литературе весьма характерно для Р.Вильгельма. Он понимает ее значение и явно предпочитает европейским толкованиям, основанным на дилетантском понимании китайской культуры и на попытке объяснить ее при помощи наблюдений, сделанных над культурно отсталыми народами ("дикарями" в терминологии Вильгельма). Сделав этот намек на Макклатчи (с. IV), наш автор переходит к "Книге перемен".

Он сначала говорит о ней как о гадательной книге. По его мнению, основные символы "Книги", целая и прерванная черты, – это "да" и "нет" в самом примитивном оракуле. Впоследствии они усложнились до комбинаций целых и прерванных черт: , , , , в которых уже есть след наблюдения не над предметами мира, а скорее над их движением и изменением (с. V). Р.Вильгельм полагает, что гексаграммы представляют не столько сами предметы, сколько их функции251. Итак, если в символах книги выражается функциональное движение, то самым существенным оказывается изучить технику отображения этого движения в превращениях одной гексаграммы в другую. Этому вопросу Р.Вильгельм уделяет достаточное внимание (с. V-VII). Когда возникла попытка рационально объяснить то, что на более ранней стадии мышления достигалось лишь в практике гадания, то возник первый текст (Р.Вильгельм имеет в виду гуа цы и сяо цы). Когда к гадательным знакам был присоединен ясный текст, указывающий на то, как надо поступать человеку, обращающемуся к "Книге перемен" для того, чтобы принимать сознательное участие в свершении судьбы, тогда был сделан важный шаг вперед в повышении оценки роли человека как соучастника мирового процесса. Однако это повышение оценки роли человека не может оставить в стороне и вопрос о его моральной ответственности. Именно наличие морального момента в гадании по "Книге перемен" отличает его коренным образом от всякого иного гадания, при котором, как думают, указывается лишь роковой ход событий, когда человек ничего не может изменить и поэтому не может рассматриваться как этический субъект. Момент случайности, на котором строится техника гадания, имеет своею целью лишь привлечение к участию подсознания, однако это не исключает в дальнейшем вопроса о моральных обязательствах, наличие которых сделало то, что данный памятник постепенно превратился в исходную точку философствования в самом Китае и в странах китайской культуры.

После этой общей характеристики "Книги перемен" Р.Вильгельм переходит к вопросу о ее историчности. В этой области по преимуществу и выявляется уязвимое место нашего автора. Так, он без малейших доказательств говорит о том, что "Книгу перемен" видели и Лао-цзы, и Конфуций, на мировоззрение которых она имела громадное влияние252 (с. VIII). Лейтмотив "Книги перемен" – учение об изменчивости – Р.Вильгельм находит и у Конфуция ("Лунь юй", IX, 16): "Все течет, как она (река. – Ю.Щ.), без остановки и днем, и ночью"253. От такого наблюдения, естественно, намечается переход к понятию неизменного в изменчивом. Это неизменное есть "Смысл"254 у Лао-цзы. В "Книге перемен" это "Великий предел" – "Тай цзи"255 (с. VIII). Понятие, занимающее место посредника между неизменным и изменчивым, это "Тьма – Свет" (Инь – Ян). Попытки найти тут отражение фаллического культа Вильгельм считает недоразумением. Одно из значений "Инь – Ян" – "Женское и Мужское начало" – лишь позднейшее привнесение со стороны спекулятивных философов (с. IX). Видя основное понятие "Книги перемен" в "Великом пределе", Р.Вильгельм усматривает в нем идею, инспирировавшую как Лао-цзы, так и Конфуция, которые оба в понимании нашего автора являются крайними идеалистами: для них весь видимый мир – лишь отображение сверхчувственного. Поэтому и знаки "Книги перемен" для Р.Вильгельма – лишь образы даже не предметов, а процессов (с. IX).

В общем об истории текста Р.Вильгельм не говорит ничего нового. Он указывает, что Фу-си лишь аллегорическая фигура, а не реальное существо, однако ни на минуту не сомневается в том, что Вэнь-ван и Чжоу-гун действительно авторы текста. Отрицая авторство Конфуция по отношению ко всем "Десяти крыльям", Р.Вильгельм все же без всяких доказательств считает его автором большей части "Туань чжуани". Хотя остальные "приложения" он и не приписывает самому Конфуцию, но, во всяком случае, возводит их к его ближайшим ученикам. Поэтому он считает возможным и правильным интерпретировать "Книгу перемен" при помощи "приложений". Тем самым он совершает ошибку, делающую его работу лишь условно приемлемой. Анахронистическое внесение концепций "Си цы чжуани" в основной текст лишает последний присущего ему характера. Как ни странно, но Р.Вильгельм противоречит самому себе. Он осуждает Легга за то, что последний пытался интерпретировать "Книгу" при помощи сунских комментариев, а сам делает как раз то, что делали сунские ицзинисты! Как для этой школы, так и для Р.Вильгельма характерно сосредоточение интересов главным образом на "Си цы чжуани". До чего это довело Р.Вильгельма, покажет следующий факт.

Среди многих произведений Р.Вильгельма есть "История китайской культуры"256. Эта во многих отношениях замечательная книга для нас интересна с особой точки зрения. Существенно, что перед нами общая история китайской культуры, которая должна строиться на основании документов, памятников материальной культуры и исторически достоверных свидетельств. Однако в этой работе Р.Вильгельм безоговорочно принимает как достоверный источник для очерка древнейшего периода истории культуры в Китае упоминавшиеся выше отрывки из второй части "Си цы чжуани"257. На с. 49 он пишет: "В "приложении" (в "Си цы чжуани". – Ю.Щ.) к "Книге перемен" излагается, как культурные достижения постепенно дошли до людей. Трудно сказать, насколько древним является этот набросок истории культуры. Но в нем интересны только две вещи: во-первых, различается некая древность, когда от охоты и рыбной ловли постепенно переходят к земледелию; скотоводческая стадия в согласии с другими указаниями – не признается; во-вторых, культурные институты выводятся из основных космических ситуаций, понимаемых религиозно258, как они изложены в гексаграммах "Книги перемен", т.е. подчеркивается религиозное начало культуры". Далее Р.Вильгельм приводит соответствующие цитаты из "Си цы чжуани", перемежая их своими пояснениями. Ввиду того, что для суждения о работе Р.Вильгельма в этом отношении необходима особенная точность, приводим его текст в оригинале: ",,Ег (Фу-си. – Ю.Щ.) machte geknotete Stricke und benützte sie zu Netzen und Reusen für die Jagd und den Fischfang. Das entnahm er wohl (разрядка наша. – Ю.Щ.) dem Zeichen Li (das Haftende)". Dieses Zeichen Li bedeutet den (ozeanischen?) Sonnenvogel. Es bedeutet gleichzeitig das Haften, wie das Feuer an dem Holz haftet, das es verbrennt. Das Netz ist also nicht in erster Linie eine praktische Erfindung, sondern ein sakral gebrauchter Gegenstand, der nachher profaniert wird". Раз P.Вильгельм убежден в том, что культурные институты являются "профанацией сакральных предметов", то для него несомненно, что сакральный знак "Ли" (30-я гекс.) предшествовал изобретению сети. Поэтому, несомненно, его "wohl" приходится понимать в значении русского "конечно". Более того, из всего контекста ясно, что на этом "конечно" Р.Вильгельм ставит ударение, что теория "профанации сакральных предметов" основывается на этом "конечно".

Мы уже упоминали, что Р.Вильгельм в использовании данного текста для интерпретации культурной истории Китая имеет предшественника в лице Кумадзавы Бандзана, японского конфуцианца XVII в. Однако Кумадзава не заходит столь далеко. Конечно, Р.Вильгельм не использовал трактат Кумадзавы, ибо он нигде не ссылается на своего японского предшественника. У того же мы читаем: "[Фу-си] соизволил обучить [людей] взять нечто вроде волокон пеньки и, сделав нити и веревки, связать из них сети и в горах и в полях ловить ими птиц и зверей, а в реках и морях рыб. Это он соизволил сделать по образу гексаграммы "Ли". "Ли" – прикреплять. "Ли" – око (очко, игра слов: глаз – очко. – Ю.Щ.), и сила его – удерживать. Это имеет значение того, что два очка сети, заходя одно в другое, задерживают предмет на данном месте"259. Как нетрудно заметить, это место можно понять иначе, чем Р.Вильгельм. Объяснение его тем более удивительно, что он при переводе пользовался изданием "Чжоу и чжэ чжун", тем самым, где приводится комментарий Ху Юаня260, посвященный специально слову "гай", которое Р.Вильгельм переводит в смысле "конечно". Вот полный текст объяснения Ху Юаня: "Слово "гай" – показатель сомнения. Оно говорит о том, что совершенномудрый человек, созидая данный институт, создавал его без того, чтобы обязательно созерцать данную гексаграмму. Дело в том, что совершенномудрый человек создавал [культурные] институты и устанавливал орудия так, что они, естественно, были в полном соответствии с образом данной гексаграммы, а не так, чтобы создавать их после того, как данная гексаграмма принята в роли прообраза. Потому и сказано: "Словно [он] брал [их]...""261. На основании данного комментария видно, что соответствующая цитата, как и следующие, аналогичные ей, должна быть переведена: "[Фу-си] создал веревки с узлами и сделал [из них] сети-силки для охоты, для рыбной ловли. Словно [он] брал [их] [т.е. эти вещи] из гексаграммы "Ли"". Необходимо иметь в виду, что, согласно авторам "Си цы чжуани", система "Книги перемен" адекватно отражает закономерность мира. Поэтому, с их точки зрения, создать нечто, находящееся в соответствии с символом "Книги перемен", – это значит создать вещь, вполне приспособленную к нормам мира; и обратно: создать нечто, приспособленное к мировой необходимости, – это значит точно воспользоваться символом как прообразом. О "профанации сакральных предметов" данный памятник не говорит. Это собственная интерпретация Р.Вильгельма, которая, может быть, делает текст более интересным для чтения, но искажает, и иногда значительно, тот образ "Книги перемен", который слагается из знакомства с текстом и с историей его понимания в Китае и в Японии на протяжении примерно 2500 лет! Поэтому неудивительно, что А.Форке говорит: "... Вильгельмовским переводом можно пользоваться только с осторожностью, ибо он допустил в свои объяснения много современных мыслей, которые чужды китайцам, и слишком свободно отпускает поводья своей фантазии"262.

Однако, несмотря на все это, перевод Р.Вильгельма нельзя не признать лучшим из всего, что сделано в Европе в деле изучения "Книги перемен". Поэтому более чем странной кажется крайне резкая рецензия Э.Хауэра263, которая, правда, не осталась без достойного ответа со стороны Р.Вильгельма. Эта рецензия не лишена ценных сведений и представляет собой тоже один из этапов изучения "Книги перемен" в Европе, поэтому и мы должны остановиться на одном вопросе, существенном для оценки работы Э.Хауэра.

Часто бывает, что обе стороны в споре приводят в свою пользу аргументы, которые им кажутся достаточно убедительными, но при этом оказывается, что весь спор протекал бы иначе, если бы больше внимания было уделено критической оценке документов, на которых базируется аргументация обеих сторон264.

Спор вокруг перевода Р.Вильгельма "Das Buch der Wandlungen", как он называет "И цзин" по-немецки, развернулся именно в этом направлении. Как известно, Р.Вильгельм не "кадровый" китаевед и работал вне традиции немецкой филологической науки. Он основывал свой перевод, во-первых, на устной традиции, воспринятой им от его учителя Лао Най-сюаня, для которой "Книга перемен" прежде всего "священный текст", сомнение в котором, как и вообще в традиции, недопустимо, и, во-вторых, на позднем эклектическом комментарии "Чжоу и чжэ чжун", который, несмотря на свой эклектизм, в основном исходит из комментария Чжу Си "Чжоу и бэнь и". По мнению Э.Хауэра, Р.Вильгельм должен был положить в основу своего перевода комментарий "Жи цзян И цзин"265, сохранившийся и в китайской, и в маньчжурской версии (возможно, обе версии составлялись одновременно и не являются взаимными переводами, что повышает значение маньчжурского текста). Маньчжурская версия, по мнению оппонента, могла бы помочь переводчику в выборе слов, в грамматическом анализе фраз текста и т.д. По существу же дело сводилось к тому, что оппонент владел маньчжурским языком, а переводчик нет, и легче всего его можно было задеть именно с этой стороны. Р.Вильгельм основательно возразил, что выпады оппонента не имеют веса, так как маньчжурский ли, китайский ли комментарий – все равно лишь один из комментариев. Мне кажется, что Р.Вильгельм положил в основу своего перевода комментарий "Чжоу и чжэ чжун" потому, что последний наиболее доступен, понятен. Оценки же по содержанию, по степени критицизма данного комментария, как и маньчжурского комментария "Инэнгидари гяннаха И цзин ни чжургань", ни переводчик, ни оппонент не провели; не выяснили и место этих комментариев в комментаторской литературе. Между тем ее обследование приводит к следующим выводам.

1. В эпоху маньчжурской династии в Китае существовали две традиции вокруг "Книги перемен": одна – официально апробированная правительственными сферами, другая – оппозиционная, позволявшая себе сомневаться в достоверности "доброго старого времени", не стеснявшаяся подрывать авторитет самого Конфуция. Часто работы второго направления ждали выхода в свет дольше, чем жил их автор. Например, комментарий "И чжо", принадлежащий Дяо Бао266 (XVII в.), вышел лишь после смерти автора. Дяо Бао в основном исходил из интерпретации Чэн-цзы (XI-XII вв.) и Чжу-цзы (XII в.), но кое в чем расходился с ними и во всяком случае не принимал на веру их убеждение о "совершенномудрых" авторах "Книги перемен" – "мудрых царях" глубокой древности и Конфуции. Сомнения в этом авторстве ведут свое начало от Оу-ян Сю (XI в.), критицизм которого был в позднейшее время развит в Китае Дяо Бао и Пи Си-жуем (вторая половина XIX-начало XX в.), а в Японии – Итó Тóгаем (XVII-XVIII вв.).

2. Эти две линии находят отражение и в маньчжурских переводах и толкованиях. Так, "Хани араха инэнгидари гяннаха И цзин ни чжургань бэ сухэ битхэ", который особенно рекомендуется Э.Хауэром Р.Вильгельму как высшее достижение ицзинистики в Китае, несомненно продукт чжусианской линии, получившей в Цинский период значение официально признанной. Его трактовка "четырех качеств" Творческого Принципа (Цянь – 1-я гексаграмма) целиком идет от Чжу Си, а это, как справедливо замечает Хауэр, задает тон всей дальнейшей интерпретации. Эти "четыре качества" – четыре слова – Чжу Си толкует так: юань – "великое", хэн – "проникать", ли – "должное, подходящее", чжэн – "верное, незыблемое". В маньчжурском тексте читаем: "Кянь, амба, хафу, ачабунь, акдунь". Согласно словарю И.И.Захарова267, весьма точно переводящего маньчжурские термины, Кянь – простая транскрипция китайского Цянь (прием, которым постоянно злоупотребляют авторы этой версии "И цзина"); амба – "великий, большой, огромный", хафу – "насквозь, напролет, навылет", ачабунь – "соединение,...соответствие,...долг,...польза", акдунь – "верный, надежный, твердый в слове". Кроме того, начало этого комментария воспроизводит легенду о том, что "Фу-си начертал триграммы, Вэнь-ван присоединил к ним афоризмы..." и т.д., вплоть до авторства Конфуция в "Десяти крыльях", т.е. повторяет Чжу Си. Другой доступный мне маньчжурский перевод "Хани араха убалямбуха чжичжунга номунь", хотя и уделяет внимание Чжу Си, но тем не менее дает не совсем чжусианское истолкование этих терминов. Там мы находим эту цитату в следующем виде: "Kulun – ikengge, hafungga, acangga, jekdungge". Совершенно так цитирует и Э.Хауэр, но дает при этом не совсем верный перевод: "Die Himmelsacturtät [ist] schöpferisch, durchdringend, zwechmässig [und] sicher". Если говорить не на основе китайской комментаторской литературы, а только на основе маньчжурского перевода, это надо было бы передать так: "Небо вечное – начальное, сквозное (т.е. всепроникающее), стройное, непоколебимое". Ясно, что Э.Хауэр лишь для большей авторитетности ссылается на более пространный комментарий и перевод "Хани араха инэнгидари гяннаха И цзин...", фактически же пользовался "Хани араха убалямбуха чжичжунга номунь" – только переводом, а не комментарием. Вряд ли это может быть сочтено добросовестным приемом критики! Кроме того, упрекая Р.Вильгельма в неверных переводах, Э.Хауэр и сам не свободен от них.

3. Различие двух школ ицзинистов (безразлично, китайцы они или маньчжуры) не заметили как переводчик, так и рецензент. А именно различие и оценка этих школ должны были бы лечь в основу выбора того или иного комментария.

4. Отдавая предпочтение критической школе, мы должны, тем не менее, дать положительную оценку Р.Вильгельму, но не Э.Хауэру. Р.Вильгельм не только принял во внимание известную ему комментаторскую литературу, но и продумал ее, поднявшись до философского понимания "Книги перемен", тогда как для Э.Хауэра "Книга перемен" лишь бессмысленный оракул уличных гадателей, непонятно почему так высоко ценимый в Китае.

5. Перевод "Книги перемен" надо строить на основе комментариев критической школы, на каком бы языке они ни были написаны. В частности, маньчжурский перевод (именно "Хани араха убалямбуха чжичжунга номунь") может оказать при переводе большие услуги.

Обратимся теперь к другой недавней работе, а именно к труду А. Конради, опубликованному после смерти автора Э.Эркесом268. Эркес с первой же страницы заявляет: "...Конради оставляет без внимания позднейшие интерпретации и берет текст "И цзина" таким, как он есть, для того чтобы получить суждение о первоначальном смысле и об основном значении "Книги перемен" при помощи критического исследования и сравнения отдельных частей текста". Казалось бы, чего лучше! Однако "эти исследования привели его к следующим досконально обоснованным выводам, что "И цзин" не что иное, как старинный словарь". Итак, перед нами возрождение старой теории на основе новой аргументации. Но каковы бы ни были аргументы, мы уже видели, что они не выдерживают серьезной критики, и повторять эту критику здесь излишне. Достаточно вспомнить, что полнота отдельных глав (гексаграмм) "Книги перемен" доказуема с математической необходимостью, а словарь, повторяем, полный и состоящий при этом всего из 64 слов, вряд ли был нужен даже при самом примитивном уровне культуры, а во времена создания "Книги перемен" он не был так уж низок! Достаточно обратиться даже к более ранним текстам ("Ши цзин" и древнейшая часть "Шу цзина") или к текстам, близким по времени к "И цзину" (неподдельные главы "Гуань-цзы"269 ), чтобы понять, что уже тогда словарь из 64 слов был бы бессмыслицей. Исповедание такой теории кажется особенно странным потому, что на с. 413 Конради критикует (и достаточно остро) Лакупри с его "словарной" теорией, а после этого на с. 415 сам утверждает, что "Книга перемен" – словарь! Правда, главный упрек по адресу Лакупри и Арлеза Конради обращает за их стремление связать "Книгу перемен" с Вавилоном. Несомненно также, что словарная теория Конради отличается от словарной теории Лакупри, и в этом сам Конради отдает себе полный отчет. Результаты своего исследования он резюмирует так:

> "1) "И цзин" действительно некий словарь, как это утверждает Лакупри, но значительно более поздней даты, а именно времен Чжоу (ибо он также называется "Чжоу и"), т.к.:

> 2) его словник обнаруживает мыслительный кругозор, который во всяком случае, – хотя и не в столь широком объеме, как этого хочет Арлез, – по-видимому, соответствует морально-политическим воззрениям времен Чжоу;

> 3) гексаграммы представляют собой древнюю письменность, которая, однако, не должна восходить к самой седой древности, но, может быть, представляет собою некую местную письменность насельников Западного Китая – древней области Чжоу или их предшественников по господству там – Цзян".

Последний пункт Конради доказывает тем, что пополняет гексаграммы дополнительными чертами так, что в некоторых случаях ему удается искаженную гексаграмму превратить в картинку, отдаленно напоминающую тот или иной предмет. Правда, это ему удается лишь в отношении четырех (!) гексаграмм из 64. Вряд ли найдется хоть один закон, который был бы выведен на основании 6,25% всего материала. Для "доказательства" своей теории Конради пользуется традиционным китайским приемом: триграмму ("Кань") он поворачивает на 90° и указывает на ее сходство в таком положении со знаком "вода" в почерке чжуань (с. 419). Если бы это и оказалось верным, то спрашивается, почему же остальные семь триграмм не обнаруживают ни малейшего сходства со знаками какой-либо формы китайской письменности! Нечего и говорить о том, что прием поворачивания знака недопустим для доказательства. Ведь никому не придет в голову доказывать, что китайские цифры происходят из того же источника, что и "арабские" цифры на том лишь основании, что китайский иероглиф "и" ("один"), если повернуть его на 90°, похож на нашу цифру 1, а иероглиф "ци" ("семь"), если повернуть его на 180°, похож на нашу цифру 7.

Столь же фантастично желание Конради усмотреть в некоторых гексаграммах фаллические символы. В критике работ Макклатчи мы уже видели, что символы "Книги перемен" недопустимо толковать таким образом. И здесь об этом следует упомянуть лишь потому, что эта теория Конради (хотя она является всего-навсего перепевом высказываний Макклатчи), по-видимому, оказала интенсивное влияние на его последователей. Так, например, Б.Шиндлер в первом томе своей работы, посвященной жречеству в древнем Китае270, возводя термин "инь" ("тьма") к знаку "юнь"271 и приводя его архаическую форму, находит возможным усмотреть в ней... изображение женских genitalia. Мы предпочитаем придерживаться тщательного и основательно документированного анализа китайских знаков, проделанного Таката Тадасукэ272, который убеждает в том, что знак "юнь" не обозначал ничего, кроме облака. При этом его архаическая форма дожила почти без изменений в орнаментах, изображающих облака в китайском искусстве.

Но если даже оставить без внимания эти неудачные домыслы и перейти к учету исследования Конради по существу, то все же оценка его труда не вызовет большего оптимизма. Правда, если говорить о критике текста, проведенной Конради, то нельзя не признать, что она сделана с исключительной скрупулезностью. Конради не упускает из виду ни одной рифмы, ни одной (даже лишь предполагаемой) цитаты. Все ссылки сделаны с точнейшим указанием мест. Цитируется только исторически верный материал. Словом, налицо максимальная аккуратность работы. Это для нашего суждения о труде Конради особенно важно. Однако наряду с таким точным исследованием частностей Конради допускает необоснованные выводы о целом. Вся его работа (за исключением общих положений на первых 14 страницах) представляет собою детальный анализ текста, направленный к доказательству того, что "Книга перемен" – первоначально лишь нечто вроде толкового одноязычного словаря, который (непонятно с чего бы!) стали применять как гадательный текст273. Все это исследование и все основанное на нем "доказательство" словарной теории Конради строится на анализе текста всего-навсего четырех гексаграмм (1-й, 22-й, 29-й и 49-й)! Да и этот материал изучен лишь с узко филологической стороны, и то лишь внешне, без достаточного учета технической терминологии ицзинистов. Так, например, Конради неизвестно, что значит техническое обозначение "Цянь чжи Гоу"274, "Творчество идет в Пере́чение", т.е. ситуация, отраженная в гексаграмме "Творчество", переходит в ситуацию, отраженную в гексаграмме "Пере́чение". Не подозревая, что это обычный и единственно возможный прием стереотипного обозначения превращения одной гексаграммы в другую (а в этих-то превращениях вся суть теории "Книги перемен"), Конради строит искусственное понятие особого обозначения отдельных черт гексаграмм названиями других гексаграмм. Правда, такой прием существовал в Японии, но не во времена составления "Книги перемен", а во времена Токугава, т.е. в XVII-XVIII вв. Ошибка Конради покоится на том, что знак "чжи" он понял в более привычном значении – как показатель дефинитивного отношения, а следует его понимать как глагол "идти в..."275. Это не единственное досадное недоразумение в работе Конради.

Но мы не задаемся целью написать рецензию. Нам надо лишь уяснить себе, что представляет собой эта работа среди других европейских работ о "Книге перемен". Конради, при всей его тонкости анализа, оказался совершенно неспособен к широкому и дальновидному охвату материала, а тем самым и к правильной интерпретации его в целом. Поэтому он и не был в состоянии найти свой взгляд на предмет, а лишь филологически отделал теории, уже высказанные до него, и притом, к сожалению, не наилучшие. Это определяющее качество его работы особенно необходимо иметь в виду по той причине, что его филологическая техника может импонировать китаеведам и многих, незнакомых с материалом в подлиннике, теория Конради может убедить.

Когда уже была закончена эта глава, я получил возможность ознакомиться со статьей А.Уэйли276, которой невозможно отказать в остроумии и оригинальности. Однако она не решает проблему во всей ее сложности, это лишь попытка понять основной текст "Книги перемен" как амальгаму из двух разнородных элементов: 1) фольклорные поговорки о приметах и 2) магические формулы. Первому уделено значительно больше внимания, а доказательство построено на совершенно оригинальном переводе достаточного количества мест, с сохранением постоянного приема: одно из слов цитируемого текста обязательно понимается как omen. При этом допускается иногда свободное обращение с типичным синтаксисом "Книги перемен" (например, с. 127, §5), иногда с лексикой (с. 125, по поводу слова фу 277 ), иногда с документированностью (например, с. 124 – произвольная замена слова дунь на тунь 278 ), как это удобнее для гипотезы автора279. Дата создания книги определяется настолько ориентировочно, что не дает в этом отношении ничего нового: между 1000 и 600 гг. до н.э. Философская обработка и осмысление текста могли начаться, по мнению автора, около IV в. до н.э. Автор отрицает знакомство Конфуция с "Книгой перемен". В конце статьи ставятся два вопроса: 1) почему "И цзин" называется "Книгой перемен"? и 2) чем обусловлен порядок расположения материала в нем? На первый вопрос автор признается, что не может ответить. На второй же вопрос отвечает ссылкой на случайно установившийся план.

Конечно, нас не может целиком удовлетворить работа Уэйли. Ценное замечание о близости "Книги перемен" к "Щи цзину", к сожалению, не аргументировано. Частично верное положение о том, что в тексте есть народные поговорки, раздуто до невероятных размеров: чуть не весь основной текст принимается как поговорки о приметах! Таким образом, систематичность и органическое развитие текста остались для Уэйли незамеченными. К сожалению, он, исходя из правильного принципа отсечения всех "приложений" от основного текста, совершает в то же время ошибку, игнорируя такой систематический трактат, как "Сюй гуа чжуань". Для нашего исследования оказывается полезным в статье Уэйли только еще одно подтверждение того, что авторы текста "Книги перемен" воспользовались фольклорными материалами своего времени. Но этому материалу качественно отведена в "Книге перемен" самая незначительная роль: он там использован лишь как образный материал. Но как в речи смысл не в звуках, а в словах и фразах, этими звуками выражаемых, так и в "Книге перемен" суть не в образах, а в том, как они координируются в целом, в системе. Если бы это было не так, то чем тогда можно объяснить, что какой-то сборник записей примет станет на тысячелетия исходной точкой для философии одного из крупнейших народов земного шара?

На этом, собственно, кончается список европейских работ о "Книге перемен". Кое-какие сведения об "И цзине" даются обычно в курсах истории китайской философии, но ничего оригинального они не представляют и можно без ущерба обойти их молчанием.

Подводя итоги рассмотрению того, что было сделано в Европе в деле изучения "Книги перемен", мы прежде всего должны, к сожалению, отметить поразительную пестроту мнений. Т.к. авторы этих мнений были указаны выше, мы для большей сжатости и остроты картины ограничимся лишь списком суждений.

В европейской синологии говорилось, что "Книга перемен" – это: 1) гадательный текст, 2) философский текст, 3) гадательный и философский текст одновременно, 4) основа китайского универсизма, 5) собрание поговорок, 6) записная книжка политика, 7) политическая энциклопедия, 8) толковый словарь, 9) бактрийско-китайский словарь, 10) фаллическая космогония, 11) древнейший исторический документ Китая, 12) учебник логики, 13) бинарная система, 14) тайна кубокуба, 15) случайные толкования на комбинации черт, 16) фокусы уличного гадателя, 17) ребячество, 18) бред, 19) ханьская подделка. Никому не приходило в голову самое сложное и в то же время самое простое: "Книга перемен" возникла как текст вокруг древнейшей практики гадания и служила в дальнейшем почвой для философствования, что было особенно возможно потому, что этот малопонятный и загадочный архаический текст представлял широкий простор творческой философской мысли.

<<< ОГЛАВЛЕHИЕ >>>

Библиотека Фонда содействия развитию психической культуры (Киев)